Охотничьи дачи

Во все стороны до самого неба раскинулась Рубцовская степь. Обрамленная голубым горизонтом, она кажется круглой чашей, до краев наполненной бунтами пшеничного зерна, дозревающими полями, кукурузой, похожей на бамбук, и желтыми, как огонь, подсолнухами. На всем этом необъятном просторе возвышается только одно зеленое пятно — тополиная роща. Листья тополей затвердели и, покачиваясь на ветру, ворчат, словно сердятся, на полынь, которая разрослась вокруг заброшенных канав, на цветы, окружившие рощу.

А цветочный вал так велик, что кажется, все цветы, которые росли когда-то в степи, сбежались к роще, спасаясь от плугов, поднимавших целину. Перед нами пшеничное поле. Ветер пробегает по нему и широкими крыльями пригибает желтеющие остистые колосья. Поле вздрагивает, вздыбливаются бурые волны и бегут одна за другой вдаль, к самому горизонту, где, как мираж в пустыне, голубеет железнодорожная станция Мамонтово. Правее — другое поле, такое же безбрежное, как море, и также взволнованное ветром. За ним степной город Рубцовск. Дымят трубы теплоэлектроцентрали. Маячит, как далекий корабль, элеватор.

В высоком голубом небе парят беркуты. Они всматриваются в петляющую между полос серую ленту проселочной дороги, в тополиную рощу, в которой стояло когда-то одинокое в этой необъятной степи зимовье. По мягким колеям дороги бегают, будто бурые комочки, суслики. На обочинах вздрагивает от ветра сизоватая пахучая полынь.

Там, где мы стоим, 1 мая 1954 г. был вбит первый колышек. Об этом нам сказали, как о чем-то давно минувшем. Давно минули и те дни, когда прибыла сюда первая партия новоселов, или, как их здесь называют, целинников. Но первую борозду все хорошо запомнили и говорят о ней с нежностью. Был тихий день. Над степью струился серебристый воздух. Звонко пели жаворонки, поднимаясь спиралью к небу. Трактористы вывели свои машины на задерненную столетиями землю.

— И начали ложиться пласты, — вспоминает целинница Ирина Довбыш, — начали ложиться черные, как крыло ворона, и пахучие. Сердце как забьется у меня! Что это оно, думаю? А пласты все ложатся — один к одному. Да это же от радости сердце у меня бьется, от степного приволья! В первый год вокруг колышка было вспахано две тысячи семьсот гектаров. Поднялись хлеба выше человеческого роста.

По двадцать два центнера собрали с гектара. Механизированный зернопульт на току каждый час выбрасывал мощной струей по четыреста восемьдесят пудов зерна, и казалось, конца этому потоку не будет. Целинники с удивлением смотрели на свои руки: неужели все это богатство произвели они, эти обыкновенные человеческие руки?